ПЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
В зале столовом божественный сын оставался Лаэртов И женихов истребленье обдумывал вместе с Афиной. Быстро он Телемаху слова окрыленные молвил: "Нужно вынести вон, Телемах, боевые доспехи Все без изъятья. А если, хватившись, расспрашивать станут, (5) То успокой женихов приветливо-мягкою речью: - Я их от дыма унес. Не такие они уж, какими Здесь Одиссей, отправляясь в поход, их когда-то оставил. Обезображены все, дотемна от огня закоптели. Соображенье еще поважней божество мне вложило: (10) Как бы вы между собой во хмелю не затеяли ссоры И безобразной резней сватовства и прекрасного пира Не опозорили. Тянет к себе человека железо!" - Так он сказал. Телемах, приказанье отца исполняя, Вызвал тотчас Евриклею кормилицу сверху и молвил: (15) "Мать, удержи-ка на время мне в комнатах женщин, покамест Всех я в чулан не снесу прекрасных доспехов отцовских. Здесь за ними не смотрят, они потускнели от дыма. Не было в доме отца, а я еще был неразумен. Их теперь я желаю убрать, чтоб огонь не коптил их". (20) Тут ему Евриклея кормилица так отвечала: "Если б, сынок, хоть теперь и о том, наконец, ты подумал, Как тебе дом сохранить и сберечь все имущество ваше! Кто же, однако, теперь пред тобою пойдет, чтоб светить вам? Ты выходить не позволил служанкам. А светят они ведь". (25) Ей на это в ответ Телемах рассудительный молвил: "Этот вот странник! Остаться без дела едящему хлеб мой Я не позволю, хотя бы он прибыл сюда издалека!" Так он громко сказал. И осталось в ней слово бескрылым. Сделала, как повелел он, и к женщинам двери замкнула. (30) Вмиг поднялись Одиссей с блистательным сыном. Из зала Быстро горбатые стали щиты выносить они, шлемы, Острые копья. Светильник держа золотой, перед ними Свет кругом разливала прекрасный Паллада Афина. Громко тогда Телемах к отцу своему обратился: (35) "О мой отец! Я чудо великое вижу глазами! В зале нашем и стены кругом и глубокие ниши, Бревна еловые этих высоких столбов, переметов, - Все пред глазами сияет, как будто во время пожара! Бог здесь какой-то внутри из владеющих небом широким!" (40) Так, отвечая на это, сказал Одиссей многоумный: "Мысли свои удержи, молчи и не спрашивай больше! Так всегда у бессмертных богов, на Олимпе живущих. Вот что, однако: иди-ка ты спать, а я тут останусь. Хочется мне испытать и служанок и мать твою также: (45) В скорби своей обо многом меня она спрашивать станет". Так сказал Одиссей. Телемах, повинуясь, покинул Зал и, факелом путь освещая, направился в спальню, Где, когда приходил к нему сон, и всегда ночевал он. Там он лег и теперь, дожидаясь божественной Эос. (50) В зале столовом меж тем Одиссей богоравный остался И женихов истребленье обдумывал вместе с Афиной. Вышла меж тем Пенелопа из спальни своей, Артемиде Иль золотой Афродите подобная видом прекрасным. Кресло близко к огню ей поставили. Было искусно (55) Кресло обложено все серебром и слоновою костью. Мастер Икмалий сработал его. Он для ног и скамейку К креслу приделал. Густою овчиной оно покрывалось. В это кресло, придя, Пенелопа разумная села. В зал служанки меж тем белорукие сверху спустились, (60) Стали столы убирать, остатки обильные пищи, Кубки, откуда вино эти люди надменные пили. Вытрясли наземь огонь из жаровен и в них положили Много новых поленьев сухих - для тепла и для света. На Одиссея вторично Меланфо накинулась с бранью: (65) "Надоедать нам и дальше всю ночь напролет ты желаешь, По дому всюду слоняясь и нагло глазея на женщин? Вон убирайся, несчастный! Нажрался ты всласть - и довольно! Вот как хвачу головней, отсюда ты вылетишь мигом!" Мрачно взглянув исподлобья, сказал Одиссей многоумный: (70) "Что с тобой? Почему ты ко мне пристаешь так сердито? Иль потому, что я грязен, что рубищем тело одето, Что побираюсь по людям? Нуждой я к тому приневолен! Странники, нищие люди всегда ведь бывают такими. Некогда собственным домом и сам я промежду сограждан (75) Жил - богатый, счастливый, всегда подавая скитальцу, Кто бы он ни был и, в чем бы нуждаясь, ко мне ни пришел он. Множество было рабов у меня и всего остального, С чем хорошо нам живется, за что нас зовут богачами. Все уничтожил Кронион. Ему, видно, так пожелалось. (80) Как бы, смотри, не случилось того же с тобой! Потеряешь Всю красоту, какой ты теперь меж рабынь выдаешься. От госпожи тебе может достаться, тобой прогневленной. Может прибыть Одиссей: ведь надежда еще не пропала. Если ж погиб Одиссей и домой никогда не вернется, (85) Есть у него уж такой же, по милости Феба, как сам он, Сын Телемах. От него ни одна не сумеет из женщин Гнусное скрыть поведенье свое: он уже не ребенок". Так сказал Одиссей. Услыхала его Пенелопа, Стала служанку бранить, назвала и так ей сказала: (90) "Да, нахалка, собака бесстыжая! Скрыть не сумеешь Дел ты своих от меня! Головой мне за них ты заплатишь! Все прекрасно ты знала, сама я тебе говорила, Что собираюся в доме своем расспросить о супруге Странника этого, ибо безмерно я сердцем страдаю". (95) Ключнице после того Евриноме она приказала: "Ну-ка подай табуретку, покрой ее сверху овчиной. Сядет гость на нее, чтоб слова говорить мне, а также, Чтобы слова мои слушать. Его расспросить я желаю". Так Пенелопа сказала. Послушалась ключница, быстро (100) С гладкой пришла табуреткой, поставила, мехом покрыла. Сел тогда на нее Одиссей, в испытаниях твердый. Первой к нему Пенелопа разумная речь обратила: "Вот что прежде всего сама, чужеземец, спрошу я: Кто ты? Родители кто? Из какого ты города родом?" (105) Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный: "Женщина, кто порицать тебя на земле беспредельной Мог бы осмелиться? Слава твоя достигает до неба. Ты - словно царь безупречный, который, блюдя благочестье, Многими правит мужами могучими. Строго повсюду (110) Правда царит у него. Ячмень и пшеницу приносят Черные пашни; плоды отягчают древесные ветви; Множится скот на полях, и рыбу моря доставляют. Все - от правленья его. И народы под ним процветают. Лучше б меня о другом чем-нибудь ты расспрашивать стала. (115) Не узнавай, умоляю, о роде моем и отчизне. Сердце мое еще больше страданьем наполнится, если Вспомню я все. Я очень несчастен. И мне не годится В доме чужом заливаться слезами и всхлипывать горько. Нехорошо горевать непрерывно, о всем забывая. (120) Не осудила б какая рабыня меня иль сама ты: Плавает, скажут, в слезах, потому что вином нагрузился!" Мудрая так Пенелопа на это ему отвечала: "Нет, чужеземец, мою добродетель - мой вид и наружность - Боги сгубили с тех пор, как пошли аргивяне походом (125) На Илион, а меж них и мой муж Одиссей находился. Если б, вернувшись домой, заботой меня окружил он, Больше б я славы имела, и было б все много прекрасней. В горе теперь я. Как много мне бед божество ниспослало! Первые люди по власти, что здесь острова населяют - (130) Зам, и Дулихий, и Закинф, покрытый густыми лесами, И каменистую нашу Итаку, - стремятся упорно К браку меня принудить и грабят имущество наше. Сердца не трогают мне ни просящий защиты, ни странник, Также никто и меж тех, кто глашатаем служит народу. (135) Об Одиссее одном я тоскую растерзанным сердцем. Тем же, кто с браком торопит, такую я выткала хитрость: Прежде всего божество мне внушило, чтоб ткань начала я Ткать, станок превеликий поставив вверху, в моей спальне, Тонкую, очень большую. Я им объявила при этом: (140) - Вот что, мои женихи молодые, ведь умер супруг мой, Не торопите со свадьбой меня, подождите, покамест Савана я не сотку, - пропадет моя иначе пряжа! - Знатному старцу Лаэрту на случай, коль гибельный жребий Скорбь доставляющей смерти нежданно его здесь постигнет, (145) Чтобы в округе меня не корили ахейские жены, Что похоронен без савана муж, приобретший так много. - Так я сказала и дух им отважный в груди убедила. Ткань большую свою весь день я ткала непрерывно, Ночью же, факелы возле поставив, опять распускала. (150) Длился три года обман, и мне доверяли ахейцы. Но как четвертый приблизился год, и часы наступили, Месяцы сгибли, и дни свой положенный круг совершили, Через рабынь, бессердечных собак, все им стало известно. Сами они тут застали меня и набросились с криком. (155) Волей-неволей тогда работу пришлось мне окончить. Брака теперь избежать не могу я, и новая хитрость Мне не приходит на ум. Родные меня побуждают К браку. Мой сын негодует, смотря, как имущество гибнет. Он уже все понимает, он взрослый мужчина, способный (160) Сам хозяйство вести и славу добыть через Зевса. Все-таки ты мне скажи, какого ты рода, откуда? Ведь не от дуба ж ты старых сказаний рожден, не от камня". Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный: "О достойная чести супруга царя Одиссея ! (165) Ты упорно желаешь о роде моем допытаться. Ну хорошо, я скажу. Но меня еще большим печалям Этим ты предаешь. Так в жизни бывает со всяким, Кто столь долгое время, как я, на родине не был, Много объехал чужих городов и страдал так жестоко. (170) Все ж и притом я скажу, что спросила и хочешь узнать ты. Есть такая страна посреди винно-цветного моря, - Крит прекрасный, богатый, волнами отовсюду омытый. В нем городов - девяносто, а людям, так нету и счета. Разных смесь языков. Обитает там племя ахейцев, (175) Этеокритов отважных, кидонских мужей; разделенных На три колена дорийцев; пеласгов божественных племя. Кнос - между всех городов величайший на Крите. Царил в нем Девятилетьями мудрый Минос, собеседник Зевеса. Храброму Девкалиону, отцу моему, был отцом он. (180) Девкалионом же я был на свет порожден и властитель Идоменей. Но в судах изогнутых с Атридами вместе В Трою он отплыл. Эфон - мое знаменитое имя. Был я моложе его. Он старше и духом отважней. Там Одиссея я видел, одаривал щедро, как гостя. (185) Ветра ярая сила, в то время как в Трою он ехал, К Криту его загнала, отбивши от мыса Малеи. Стал он в Амнисе. Пещера богини Илифии есть там. В гавани этой опасной с трудом лишь он спасся от бури