ПЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ ТРЕТЬЯ

   С сердцем ликующим в верхний покой поднялася старуха 
Весть госпоже сообщить, что здесь он, супруг ее милый. 
Двигались быстро колени ее, и ноги спешили. 
Над Пенелопой склонилась она и так ей сказала: 

   "Милая дочка моя Пенелопа, проснись, чтоб глазами    (5) 
Ты увидала того, о ком ты все время тоскуешь! 
Здесь твой супруг Одиссей, домой он вернулся, хоть поздно, 
Всех перебил женихов, вносивших в ваш дом разоренье, 
Тративших ваши запасы, чинивших насилья над сыном!" 

   Ей в ответ Пенелопа разумная так возразила:    (10) 
"Мамушка милая! Боги тебе помутили рассудок! 
Могут безумным они и очень разумного сделать 
И рассудительность дать человеку с легчайшим рассудком. 
Ум у тебя поврежден. А была ты ведь правильных мыслей. 
Сердцем так я страдаю, а ты надо мною смеешься,    (15) 
На ветер речи бросаешь! От сна вот меня пробудила 
Сладкого. Веки покрыв, совершенно меня оковал он. 
Крепко так никогда не спала я с тех пор, как уехал 
В неназываемый Зло-Илион Одиссей богоравный. 
Вот что: спустись-ка ты вниз и ко мне возвращайся обратно!    (20) 
Если б другая какая из женщин моих прибежала 
С вестью такою ко мне и меня бы от сна разбудила, 
Я бы ее отругала и тотчас велела убраться 
Снова в обеденный зал. Тебя твоя старость спасает!" 

   Ей в ответ Евриклея кормилица так возразила:    (25) 

   "Я над тобой не смеюсь, дорогое дитя мое, - вправду 
Здесь Одиссей, и домой он вернулся, как я утверждаю, - 
Тот чужеземец, которого все так бесчестили в доме. 
Сын твой давно уже знал, что домой Одиссей воротился, 
Но осторожно держал намеренья все его в тайне,    (30) 
Чтобы надменным мужам он мог отомстить за насилья". 

   Радость взяла Пенелопу. С постели она соскочила, 
Сбросила с век своих сон, горячо обняла Евриклею 
И, с окрыленными к ней обращаясь словами, вскричала: 

   "Милая мамушка, ну расскажи же мне полную правду!    (35) 
Если он вправду домой воротился, как ты уверяешь, - 
Как на лишенных стыда женихов, один против многих, 
Руки он мог наложить? Их всегда здесь толпится так много!" 

   Ей в ответ Евриклея кормилица так возразила: 

   "Я не видала, никто не сказал мне, я только слыхала    (40) 
Стоны мужей, убиваемых им. В глубине наших комнат 
В страхе сидели мы все за закрытою дверью, покуда 
Сын твой из девичьих комнат в обеденный зал нас не вызвал: 
Нас Одиссей приказал из комнат позвать Телемаху. 
В зале я Одиссея нашла средь поверженных трупов.    (45) 
Кучами всюду лежали они вкруг него, покрывая 
Крепко утоптанный пол. Увидав, ты согрелась бы духом. 
Кровью и грязью покрытый, на грозного льва походил он. 
Трупы убитых теперь лежат на дворе за дверями 
Кучею. Сам же большой он огонь разложил, чтобы серой    (50) 
Дом окурить наш прекрасный. Меня ж за тобою отправил. 
Ну же, иди поскорей! Пора, наконец, вам обоим 
Радостью сердце наполнить. Вы бед претерпели так много! 
Вот пришло исполненье давнишним желаниям вашим. 
Сам к очагу своему он вернулся живой и супругу    (55) 
С сыном возлюбленным дома нашел. Причинили немало 
Зла ему женихи, но он всем им отмстил по заслугам!" 

   Ей Пенелопа разумная так отвечала на это: 

   "Милая мамушка! Рано еще ликовать и хвалиться! 
Знаешь сама ты, каким бы он в дом свой явился желанным    (60) 
Всем, а особенно мне и нами рожденному сыну. 
Недостоверно, однакоже, то, что ты мне сообщила. 
Здесь женихов перебил кто-нибудь из богов, раздраженных 
Наглостью их, оскорбляющей дух, и дурными делами. 
Не почитали они никого из людей земнородных,    (65) 
Ни благородных, ни низких, какой бы ни встретился с ними. 
Из-за нечестия их и постигла беда. Одиссей же 
И возвращенье свое и себя с ним сгубил на чужбине". 

   Ей Евриклея кормилица так возразила на это: 

   "Что за слова у тебя из ограды зубов излетели!    (70) 
Муж твой вблизи очага здесь находится, ты же не веришь, 
Что он вернулся домой. Как твое недоверчиво сердце! 
Ну, тогда я тебе сообщу достовернейший признак, - 
Белым клыком кабана ему в ногу рубец нанесенный. 
Я тот рубец увидала, как мыла его, и хотела    (75) 
Тотчас тебе сообщить. Но рот он поспешно зажал мне 
И не позволил сказать, - осторожен умом и хитер он. 
Ну же, иди! Я себя самое прозакладывать рада: 
Если тебе солгала, то тягчайшей предай меня смерти!" 

   Так тогда Пенелопа разумная ей отвечала:    (80) 

   "Мамушка милая, как бы хитра ни была ты, но трудно 
Замыслы вечных богов разгадать и от них уберечься. 
Все же я к сыну готова идти моему, чтоб увидеть 
Мертвых мужей женихов, а также того, кто убил их". 

   Так сказавши, из спальни пошла она вниз. Колебалась    (85) 
Сильно сердцем она, говорить ли ей издали с мужем 
Иль, подойдя, его руки и голову взять, целовать их? 
Переступив чрез порог из отесанных камней, вступила 
В зал Пенелопа и села к огню, напротив супруга, 
Возле стены. Прислонившись к высокой колонне, сидел он,    (90) 
Книзу глаза опустив, дожидаясь, услышит ли слово 
От благородной супруги, его увидавшей глазами. 
И удивленная долго молчала тогда Пенелопа: 
То, заглянувши в лицо, его находила похожим, 
То, из-за грязных лохмотьев, казался он ей незнакомым.    (95) 
С негодованием к ней Телемах обратился и молвил: 

   "Мать моя, горе ты мать! До чего ты бесчувственна духом! 
Что от отца так далеко ты держишься ? Рядом не сядешь, 
Слово не скажешь ему и его ни о чем не расспросишь? 
Вряд ли другая жена в отдаленьи от мужа стояла б    (100) 
Так равнодушно, когда, перенесши страданий без счета, 
Он на двадцатом году наконец воротился б в отчизну! 
Сердце суше всегда в груди твоей было, чем камень!" 

   Так Пенелопа разумная сыну тогда отвечала:
"Ошеломило мне дух, дитя мое, то, что случилось.    (105) 
Я ни вопроса задать не могу, ни хоть словом ответить, 
Ни заглянуть ему прямо глазами в лицо. Если вправду 
Передо мной Одиссей и домой он вернулся, то сможем 
Легче друг друга признать. Нам ведь обоим известны 
Разные признаки, только для нас с ним лишенные тайны".    (110) 

   Так сказала она. В ответ Одиссей улыбнулся 
И Телемаху немедля слова окрыленные молвил: 

   "Что ж, Телемах, пусть меня твоя мать испытанью подвергнет! 
Скоро тогда и получше меня она верно узнает. 
Из-за того, что я грязен, что рубищем тело одето,    (115) 
Пренебрегает пришельцем она, говорит, что не тот я. 
Мы же обсудим покамест, как дальше с тобой мы поступим. 
Если в стране кто-нибудь одного хоть убил человека, 
Если заступников после себя тот и мало оставил, 
Все ж он спасается бегством, покинув родных и отчизну.    (120) 
Мы же опору страны истребили, знатнейших и лучших 
Юношей целой Итаки. Подумай-ка, сын мой, об этом". 

   Так на это ему Телемах рассудительный молвил: 

   "Сам на это смотри, отец дорогой! Утверждают 
Все, что по разуму выше ты прочих людей, что поспорить    (125) 
В этом с тобою не сможет никто из людей земнородных. 
С одушевленьем мы вслед за тобою пойдем, и наверно 
Силой не будем мы хуже, насколько ее у нас хватит". 

   Так отвечая на это, сказал Одиссей многоумныи: 

   "Вот что тебе я скажу - это кажется мне наилучшим.    (130) 
Прежде всего хорошенько помойтесь, наденьте хитоны, 
Также и всем прикажите домашним рабыням одеться. 
Пусть тогда песнопевец божественный с звонкой формингой 
Всех нас здесь поведет за собой в многорадостной пляске, 
Так, чтобы всякий, услышав снаружи, подумал о свадьбе,    (135) 
Будь то идущий дорогой иль кто из живущих в соседстве. 
Нужно, чтоб слух об убийстве мужей женихов разошелся 
В городе только тогда, когда мы уже скрыться успеем 
За город, в сад многодревный к себе. А уж там поразмыслим, 
Что нам полезного может послать олимпийский владыка".    (140) 

   Так он сказал. И охотно приказу они подчинились. 
Прежде всего помылись они и надели хитоны, 
Женщины все нарядились. Певец же божественный в руки 
Взял формингу свою, и у всех пробудилось желанье 
Стройных игр хороводных, и плясок, и сладостных песен.    (145) 
Весь Одиссеев обширный дворец приводил в сотрясенье 
Топот ног мужей и жен в одеждах красивых. 
Так не один говорил, услышав, что делалось в доме: 

   "На многосватанной, видно, царице уж женится кто-то! 
Дерзкая! Дом сберегать обширный законного мужа    (150) 
Вплоть до его возвращенья терпения ей не хватило!" 

   Так не один говорил, не зная о том, что случилось. 

   Великосердного сына Лаэрта меж тем Евринома, 
Ключница, вымыла в доме и маслом блестящим натерла. 
Плечи одела его прекрасным плащом и хитоном.    (155) 
Голову дева Афина великой красой озарила, 
Сделала выше его и полней, с головы же густые 
Кудри спустила, цветам гиацинта подобные видом. 
Как серебро позолотой блестящею кроет искусный 
Мастер, который обучен Гефестом и девой Афиной    (160) 
Всякому роду искусств и прелестные делает вещи, 
Так засияли красой голова Одиссея и плечи. 
Видом подобный бессмертным богам, из ванны он вышел, 
Сел после этого в кресло, которое раньше оставил, 
Против супруги своей и с такой обратился к ней речью:    (165) 

   "Странная женщина! Боги, живущие в домах Олимпа, 
Твердое сердце вложили в тебя среди жен слабосильных! 
Вряд ли другая жена в отдаленьи от мужа стояла б 
Так равнодушно, когда, перенесши страданий без счета, 
Он наконец на двадцатом году воротился б в отчизну.    (170) 
Вот что, мать: постели-ка постель мне! Что делать, один я 
Лягу. У женщины этой, как видно, железное сердце!" 

   Так на это ему Пенелопа царица сказала: 

   "Странный ты! Я ничуть не горжусь, не питаю презренья 
И не сержусь на тебя. Прекрасно я помню, каким ты    (175) 
Был, покидая Итаку в судне своем длинновесельном. 
Ну хорошо! Постели, Евриклея, ему на кровати, 
Только снаружи, не в спальне, которую сам он построил. 
Прочную выставь из спальни кровать, а на ней ты настелешь 
Мягких овчин, одеялом покроешь, положишь подушки".    (180) 

   Так сказала она, подвергая его испытанью. 

   В гневе к разумной супруге своей Одиссей обратился: 

   "Речью своею, жена, ты жестоко мне ранила сердце! 
Кто же на место другое поставил кровать? Это трудно 
Было бы сделать и очень искусному. Разве бы только    (185) 
Бог при желаньи легко перенес ее с места на место!